Библейское мировоззрение говорит о мире как об отношении. Всё в нём строится вокруг Завета — взаимного слова между Богом и человеком. Истина здесь не отвлечённое знание, а ответ: она существует только в обращении. Реальность — не предмет, а встреча, не механизм, а диалог.Сообщение от Роман√
Это — лирическая линия познания: мир постигается через откровение, через отклик сердца. Язык пророков — язык отношений, где событие важнее закономерности, а обращение — важнее описания. Человек не просто наблюдает, а отвечает; он несёт ответственность перед Тем, кто говорит.
Греческая философия возникла как альтернатива пророческому языку. Источник истины переносится из диалога с Богом — в рассуждение о мире. Так зарождается физическая линия — попытка понять бытие из него самого. Философ открывает инструмент анализа, который действует по принципу устранения всего непроверяемого.
Так возникает новый вид веры — вера в порядок природы. Наука унаследует именно её и превратит в систему трёх принципов, принимаемых на веру:
- Принцип казуальности: всё происходящее имеет причину, и в одинаковых условиях одни и те же причины порождают одни и те же следствия.
- Принцип рациональности: мир устроен логично и непротиворечиво, и человеческий разум способен постичь его законы.
- Принцип универсальности: существует единое поле законов, общее для всего мироздания.
Эти положения стали ядром религии науки — новой формы доверия к миру. Но, выбирая измеримое и наблюдаемое, анализ начинает видеть лишь одну сторону реальности — внешнюю. Так постепенно формируется привычка смотреть на бытие с одной стороны, отбрасывая внутреннюю, обращённую. Именно здесь возникает слепое пятно научного мировоззрения: всё, что нельзя проверить, перестаёт существовать.
Аристотель первым выразил различие между двумя способами говорить об истине. В «Поэтике» (гл. 9) он писал:
«Задача поэта — говорить не о том, что действительно произошло, а о том, что могло бы произойти по вероятности или по необходимости. Поэтому поэзия философичнее и серьёзнее истории: поэзия говорит об общем, а история — об единичном».
Поэт, или пророк, говорит о том, что должно быть по природе вещей — о внутренней необходимости. Философ же и историк говорят о том, что случилось или что происходит. Здесь расходятся две веры: вера в смысл и вера в закономерность.
С этого момента мышление делает поворот: из многомерного оно становится линейным. Оно ищет не смысл, а схему. Мир, который раньше можно было видеть как «утку и кролика» одновременно — как живое единство духовного и материального, — теперь предстает только в одном ракурсе: рациональном и внешнем.
В эпоху Возрождения две линии вновь пересеклись. Герметические тексты, приписываемые Гермесу Трисмегисту, казались древним откровением — обещанием единства духа и материи. Для лирической линии это был мост между пророчеством и знанием: природа говорит, если уметь читать её язык.
Но когда филологи доказали, что эти тексты — поздние, лирическая вера утратила опору. Её место заняла вера физическая — вера в то, что тот же порядок, который искали мистики, можно выразить в формулах.
Бруно ещё говорил о бесконечности Вселенной как о духовной догме; Ньютон превратил эту бесконечность в математическое уравнение. Мир перестал говорить — он лишь показывал. Толкование уступило место измерению. Природа замолкла, но стала прозрачной для расчёта.
XVII–XVIII века сделали научное мировоззрение массовым. Рациональность стала моральной нормой: разум — источник добра, заблуждение — зло. Мир уже не нужно толковать, им нужно управлять по разуму.
Сакральное, ориентированное на отношения, заменяется проектом. Человек теперь спрашивает не Бога, а мир, способен ли он подчиниться человеческому разуму. Это — новая форма сакрального, но уже рационализированная.
XIX век показал, что научная рациональность рождает вакуум смысла. Романтики и философы (Шеллинг, Кьеркегор, Достоевский) ощущали утрату живого диалога с миром. Они пытались вернуть лирическую линию, задавая вопросы о духе, свободе, ответственности и личном смысле.
Так появляются первые критики монопольной рациональности: они не отрицают науки, но напоминают, что мир — это не только система причин, а пространство отношений.
Научное мировоззрение, освободившее человека от мифов, создало иллюзию единственного взгляда. Как в рисунке Витгенштейна — «утка-кролик» — реальность допускает два прочтения, но ум науки выбирает одно: то, которое согласуется с её принципами.
Так возникает одностороннее зрение мира. Мир перестаёт быть лицом, к которому можно обратиться, и становится объектом для объяснения. Сакральное измерение исчезает; ответственность теряется — и как обязанность перед Богом, и как моральное чувство.
Наука открыла мир причин, но утратила мир отношений. Главный вызов современности — вернуть вторую половину зрения, чтобы утка и кролик снова стали одним живым образом мира, где знание и ответ соединяются в едином акте понимания.
Христианский сайт и межконфессиональный форум |
Ответить с цитированием